Неэргодическая экономика

Авторский аналитический Интернет-журнал

Изучение широкого спектра проблем экономики

Альтернативные концепции экономического роста

Все новые глобальные экономические кризисы, равно как и кризисы национальных экономик, ставят под сомнение постулаты доминирующей парадигмы экономического роста. Антагонисты этой концепции обращают внимание на многочисленные уязвимости современных экономических систем, порочность «экономики потребления», а также стремительно растущий экологический ущерб, который главным образом возникает из–за беспечного использования природных ресурсов и оголтелой погоней за увеличением производственных мощностей. Эти и другие проблемы поставили вопросы о релевантности темпов роста экономики как основного измерителя развития страны или цивилизации в целом, об адекватности восприятия ВВП в качестве системообразующего индикатора, о связи между ростом экономики и изменением качества жизни. Как результат, мировым научным сообществом был разработан ряд альтернативных теорий экономического развития: а–рост, антирост, нулевой рост, «зеленый» рост и построст. Несмотря на многие частные различия, все из них оказались крайне близкими по своей сути: отказаться от фетишизма темпов роста ВВП, предпринимать все возможные усилия по минимизации ущерба окружающей среде, аккумулировать социальный капитал и повышать благополучие населения. Хотя каждая из альтернативных теорий в разной степени утопична, что подтверждается последовательной критикой сторонников классической теории роста, их идеи постепенно находят отражение в государственной политике преимущественно развитых стран и обретают все более широкую поддержку среди граждан.

Введение

 

В современном мире доминирует неолиберальная экономическая парадигма, согласно которой рынки обладают почти всемогущей властью с точки зрения повышения эффективности всех элементов экономических систем. Это привело к утверждению аксиомы о превосходстве частной собственности над государственной, галопирующему распространению приватизационных и глобализационных процессов. Как результат, в общественном сознании сложилось несколько «мантр приоритетов»: большим потреблением над лучшим (более качественным); частных инвестиций над государственными; человеческого капитала над природным (Martínez–Alier J. et al., 2010).

Однако все новые экономические, эпидемиологические и политические шоки и кризисы ставят под сомнение адекватность этой парадигмы. Очевидно, что национальные экономические модели, выстроенные на неолиберальных идеологических каркасах, раз за разом терпят крах, побуждая научное сообщество искать альтернативные концепции экономического роста. Множественные безоговорочные подтверждения растущей значимости рассмотренных ранее лимитов экономического развития стали базисом для формирования нескольких теорий, полностью исключающих возможность бесконечного экстенсивного экономического роста. В последние десятилетия наиболее популярными из них стали: а–рост (a–growth), антирост (de–growth), нулевой рост (zero–growth или no–growth), «зеленый» рост (green growth) и построст (post–growth) (Döring, Aigner–Walder, 2022).

 

Таксономия альтернативных концепций экономического роста

 

Многие неортодоксальные концепции экономического роста опираются на результаты жарких дебатов о принципиальной применимости темпов роста ВВП как индикатора экономического развития и динамики общественного благополучия. Начиная с середины ХХ в. было обнаружено множество свидетельств нерелевантности ВВП: 1) оценивает затраты, а не выгоды; 2) исключает роль неформального сектора и нерыночной деятельности; 3) не оценивает социальное благополучие; 4) имеет очень слабую корреляцию с субъективными оценками уровня счастья; 5) не включает экологический фактор (Van den Bergh, Kallis, 2012). Эти и другие соображения дали ростки агностическому отношению к фетишизации экономического роста, измеряемого динамикой ВВП, и появлению течения а–роста (agnostic growth, сокращенно a–growth).

Сторонники этой концепции не утверждают, что рост ВВП обязательно негативное явление, но на уровне госполитики он не может быть основной целью. Приоритет следует отдавать улучшению качества жизни населения, снижению бедности, аккумулированию социального капитала и обеспечению занятости на рынке труда (Van den Bergh, Kallis, 2012). В ряде работ особый акцент делается на повышении экологичности экономики, в частности на масштабном переходе к возобновляемым источникам энергии (Van den Bergh, 2011).

Еще одним достоинством модели а–роста считается высокая резистентность к кризисам. Современная экономика пронизана сигналами рынка, которые формируют ожидания экономических агентов. По большей части эти сигналы зиждутся на прогнозах аналитиков, предсказывающих динамику ключевых параметров экономики, особенно объема выпуска в масштабах целой страны или отдельной компании. По мнению представителей а–роста, если из ожиданий экономических агентов исключить веру в постоянный и стабильный рост, то исчезнет почва для панических настроений, спиралей коллективных ошибок и «стадного» инстинкта в рыночном поведении (Van den Bergh, 2018). В итоге это принесет колоссальную пользу в обеспечении стабильности и устойчивости глобальной финансовой системы.

Концепция антироста зародилась в начале 1970–х гг. и, как и многие другие неортодоксальные теории роста, опиралась на тезисы доклада Римского клуба «Пределы роста» (Meadows et al., 1972) и знаменитых работ Н. Джорджеску–Регена «Закон энтропии и экономический процесс» (Georgescu–Roegen, 1986) и Г. Дейли «Экономика устойчивого состояния» (Daly, 1974). В дальнейшем она нашла развитие во множестве научных публикаций. Наиболее актуальной из них является монография Дж. Хиккеля «Меньше значит больше: как антирост спасет мир» (Hickel, 2020), в которой выполнен детальный разбор всех основных постулатов этой теории. Ключевая идея сводится к тому, что оголтелое преследование задач поддержания роста экономики приводит к истощению всех экологических ресурсов планеты, следовательно, ставится под угрозу будущее человечества. При этом сам по себе экономический рост совсем не тождественен повышению благополучия населения, т.е. рост потребления далеко не всегда трансформируется в увеличение удовлетворенности жизнью (Hickel, 2020: 252). К тому же ускоренное экономическое развитие имеет под собой деструктивную природу, проявляющуюся в обострении социального неравенства: в пределах стран малые группы богатеют за счет обнищания остальной части населения; на глобальном уровне страны–лидеры высасывают ресурсы из стран «третьего мира», не оставляя последним шанса выстроить собственные производственные комплексы.

В качестве альтернативы современным социально–экономическим системам теория антироста предлагает следующее (Trainer, 2020):

– кардинальное изменение ценностей и потребительской культуры: отказ от избыточных и люксовых благ в сторону умеренного, разумного и безотходного потребления. Иными словами, в массовом сознании должны формироваться нарративы минимализма как стиля жизни, а стремление к максимальному обогащению смениться поиском путей оптимального применения доступных благ (Meissner, 2019);

– переход от глобальных к локальным экономическим системам, стремящимся к как можно большему самообеспечению, т.е. формированию небольших агломераций с богатым разнообразием производимой товарной номенклатуры. В частности, это позволит радикально снизить безработицу, бедность и неравенство. Доминирующими хозяйствующими субъектами должны стать кооперативы и малые частные предприятия;

– переориентировать национальные экономики на приоритетное производство и распределение социальных благ. В этом видится богатая возможность по улучшению качества жизни граждан, решения проблем наиболее уязвимых слоев общества (Trainer, 2011);

– активное вовлечение граждан в процессы принятия решений и контроля работы государственных органов. Реальная демократизация управленческих механизмов в купе с высокой степенью автономности локальных экономик будет в наилучшей степени способствовать общей социально–экономической эффективности как на уровне агломераций, так и на уровне всей страны (Trainer, 2012).

Девизом экономики антироста стало продолжение «ряда R»: реорганизация (restructure), перераспределение (redistribute), сокращение (reduce), повторное использование (reuse), переработка (recycle) и т.д. (Kerschner, 2010). На уровне госполитики сторонники антироста, помимо множества предложений по снижению экологического ущерба, настойчиво требуют исключения роста ВВП из когорты ключевых индикаторов развития (Martínez–Alier et al., 2010). Действительно, во многих странах эта цель используется как главный измеритель прогресса нации (и Россия не исключение), а аналоги конечной стоимости произведенных товаров и услуг выступают индикаторами развития отдельных отраслей. В целом же адепты концепции антироста далеко не всегда ратуют именно за сжатие экономики, соглашаясь, что и ориентация на нулевые темпы роста может существенно преобразить экономическую реальность (Trainer, 2010). Как и в случае с потребителями, производители, перестав преследовать задачи максимизации (прибыли, выпуска, цены продажи, доли рынка и т.д.), переориентируются на другие ценности – от обогащения до удовлетворения качеством предоставляемых благ.

Менее радикальные взгляды, допускающие минимальные темпы роста экономики, легли в основу теории нулевого роста. Ее исходный посыл, который опять же напрямую вытекает из доклада Римского клуба, гласит: если не удастся затормозить разрастание мировой экономики, то человечество столкнется с глобальными природными катаклизмами и социальными кризисами, которые спровоцируют голод и войны (Vazquez–Brust, Sarkis, 2012). Поэтому национальные экономики должны достичь некоторого размера, при котором уровень общественного благополучия максимизируется, и затем замедлить свой рост, сконцентрировав усилия на развитии социальной и культурной сфер. На данный момент к этой модели могут перейти высокоразвитые страны с большой и богатой экономикой (в частности, США), поскольку такой переход потребует множества ресурсов и большого запаса прочности (Harangozo, Csutora, Kocsis, 2018).

Примечательно, что идея обнуления роста вызвала живой отклик среди экономистов–теоретиков. В частности, эту условие было инкорпорировано во все современные макроэкономические модели, и, оказалось, что пост–кейнсианский подход вполне толерантен к такому допущению (Lange, 2019). Нулевой рост с учетом технологического развития не спровоцирует увеличение безработицы при снижении количества рабочего времени и ставки заработной платы. При этом доходы и прибыль в максимальной степени должны идти на потребление, т.е. сбережения сводятся к минимуму. Заемный капитал и положительная ставка процента в таких моделях допустимы лишь при условии минимальной доходности финансовых инструментов, а также сбалансированности государственного бюджета (Hein, Jimenez, 2022).

Концепция «зеленого» роста, как следует из названия, во главу угла ставит минимизацию экологического ущерба: снижение карбоновых эмиссий, рачительное использование природных ресурсов, поддержание биоразнообразия и др. (Schulz, Bailey, 2014). В небольших вариациях «зеленый» рост или «зеленая» экономика активно и последовательно пропагандируется национальными правительствами и некоторыми крупными международными организациями (например, ОЭСР, Всемирным Банком, ООН). Основной инструмент достижения целей – внедрение экологических инноваций, которые призваны заменить традиционные ресурсоемкие способы производства и потребления благ, а роль государственных органов состоит в создании регулятивной среды и стимулов для «озеленения» экономики (Hickel, Kallis, 2020). Важно отметить, что сторонники этой теории видят в «зеленых» инновациях фактор экономического роста – новейшие технологии позволят достичь большей производительности при меньших или хотя бы тех же объемах потребления природных ресурсов (Sandberg, Klockars, Wilén, 2019). При этом значительно большее внимание уделяется именно производственному комплексу, в то время как потребительская культура, как предполагается, трансформируется вслед за преображением бизнеса и производимых им благ.

Направления эволюции теории «зеленого» роста сводятся к разработке новых мер госполитики, отслеживанию экологической эффективности национальных экономик, а также поиску зависимости между «озеленением» экономики и темпами экономического роста. Так, набор регулятивных мер представлен: налогами и ограничениями на объемы карбоновых эмиссий, субсидиями на разработку и внедрение экологичных технологий, комплексными программами на трансформацию целых отраслей экономики и др. (Wang, Sun, Guo, 2019). Что касается выявленных атрибутов «зеленой» экономики, то это, прежде всего, продуманная регулятивная среда, доминирование возобновляемых источников в энергобалансе, широкое распространение экологичного транспорта, переработка отходов (Adamowicz, 2022).

Достаточно противоречивые сведения были получены о влиянии курса на «зеленую» экономику на динамику экономического роста. Например, на выборках азиатских стран было показано, что период бурного экономического развития неизменно сопровождается увеличением экологического ущерба (Alam, Kabir, 2013; Rahman, Saidi, Mbarek, 2020). Достигнув определенного уровня экономического развития, страны проходят точку перелома, когда умеренный экономических рост начинает соседствовать с повышением экологичности национальной экономики (Xie, Liu, 2019). Соответственно, развитые страны, которые являются лидерами по выработке углекислого газа, постепенно сокращают его эмиссии как раз за счет реализуемых государственных мер; развивающиеся страны, наоборот, вносят все большую лепту в ухудшение глобальной экологической обстановки (De Angelis, Di Giacomo, Vannoni, 2019). При этом заметную роль в этой зависимости играют качество институтов, степень глобализации, отраслевая структура экономики и некоторые другие факторы (Tawiah, Zakari, Adedoyin, 2021).

Экологические мотивы занимают одно из центральных мест в еще одной современной теории – построста (посткапитализма или постконсюмеризма) (Blühdorn, 2017). Идеологический базис этого подхода по аналогии с теорией антироста состоит в отмирании капитализма с присущей ему безграничной жаждой обогащения и безлимитного потребления благ. На смену ему должны прийти более социально ориентированные экономики с политическим равенством, социальной справедливостью и реальным демократическим управлением.

Подход построста можно рассматривать как результат синтеза всех ранее описанных теорий с отсечением радикальных позиций. Например, в рамках теории построста экономический рост сам по себе не подвергается жесткой обструкции, а предлагается скорее его игнорировать (в этом состоит ключевое отличие от теорий а–роста и антироста) (Petschow et al., 2018). И в отличие от «зеленого» роста сторонники построста достаточно осторожно высказываются о возможности разделения пары рост экономики–увеличение использования природных ресурсов: абсолютная возможность или невозможность ими не обозначается.

Среди множества взглядов на модель построста можно выделить три фундаментальные характерные черты (Strunz, Schindler, 2018):

 – производство благ находится в строгом соответствии с экологической емкостью;

– уровень и динамика ВВП не являются основой для принятия важных политических решений;

– рост эффективности использования ресурсов не трансформируется в увеличение материального выпуска; рост производительности труда трансформируется в рост времени досуга.

Из последнего пункта вытекает, что в технологическом прогрессе сторонники построста видят основной драйвер повышения эффективности и рациональности производственной деятельности. Наука и технологии позволяют модернизировать производство, ориентированное на удовлетворение потребностей на микроуровне, и повышать эффективность управления планетой на макроуровне.

Кроме того, ключевые различия между капиталистическим обществом и обществом построста демонстрируются архетипами социокультурных ценностей (табл. 1).

 

Таблица 1. Архетипы социокультурных ценностей при капитализме и в модели построста

Категория

Капитализм

Построст

Социальные отношения

Индивидуализм

Коллективизм

Отношения между человеком и природой

Эксплуатация

Гармония

Власть

Иерархическая

Распределенная и партисипативная

Экономическая цель

Рост

Достаток, благополучие

Благосостояние

Материализм

Удовлетворение потребностей

Неравенство

Меритократия

Социальная справедливость

Источник: (Paulson, Büchs, 2022).

 

Важно подчеркнуть, что переход к модели построста на глобальном уровне требует согласованных и синхронизированных действий со стороны всех стран. Все новые «черные лебеди» ХХI в. (кризисы, пандемия, санкционные войны, природные катаклизмы) неизменно наносят чувствительные удары по национальным экономическим системам. И правительства вынуждены искать актуальные способы оживления экономик и источники восстановления экономического роста. Главный вызов заключается не в проведении отчаянной политики, направленной на восстановление утраченных позиций гиперпродуктивности, основанной на использовании ископаемого топлива, а в создании условий для экономики, которая работает для всех в рамках естественных ограничений планеты (Jackson, 2019).

Несмотря на многие частности и детали, все рассмотренные концепции крайне близки по своей сути (табл. 2). Пожалуй, выделяются три базовых положения, которые фигурируют в каждой из этих концепций. Во-первых, отказ от использования темпов роста ВВП в качестве основного измерителя развития экономики и общества. Во-вторых, первостепенное внимание следует уделять экологическим проблемам и предпринимать все возможные усилия по минимизации ущерба окружающей среде. В-третьих, во главу угла должно быть поставлено аккумулирование социального капитала, повышение благополучия граждан, а не цели максимизации объема потребляемых благ.

 

Таблица 2. Ключевые постулаты классической и альтернативных теорий роста

Постулат

Парадигма роста

А–рост

Антирост (нулевой рост)

«Зеленый» рост

Построст

ВВП является точным показателем социального благосостояния или счастья

Да

Нет

Нет

Нет

Нет

Рост ВВП необходим и достаточен для полной занятости

Да

Нет

Нет

Нет

Иногда

Рост доходов увеличивает благосостояние

Да

Иногда

Нет

Нет

Иногда

Рост не вредит, а даже способствует справедливости и экологической безопасности

Да

Иногда

Нет

Нет

Иногда

Рост вреден для окружающей среды

Нет

Иногда

Да

Иногда

Иногда

Рост происходит в основном за счет относительно ресурсо– и энергоемких видов деятельности, что не вредит экологии

Без внимания

Да

Без внимания

Да (в ретроспективе)

Нет

Технический прогресс – главный фактор устойчивого развития

Иногда

Без внимания

Иногда

Да

Да

Рост объема потребления благ – способ увеличения благополучия

Да

Нет

Нет

Нет

Нет

Источник: составлено по (Van den Bergh, Kallis, 2012; Lehmann, Delbard, Lange, 2022).

 

О высокой степени родства этих концепций позволяют судить результаты серии социологических исследований. Так, представители широкой общественности в Испании и Канаде (в обоих случаях около 1 тыс. респондентов) чуть менее чем в половине случаев разделили теории А–роста, чуть меньше трети высказали поддержку «зеленому» росту, остальные респонденты отдали предпочтение теории антироста (Drews, Savin, Van den Bergh, 2019; Tomaselli et al., 2019). В аналогичном исследовании, но уже среди ученых, наибольшее одобрение получил подход «зеленого роста» (более 41% опрошенных), затем А–рост (около 36%) и антирост (примерно 26%) ((Drews, Savin, van den Bergh, 2019). При этом, конечно, сильное влияние имеет состав выборки. Например, в рамках одного и того же исследования среди экономистов–специалистов по вопросам окружающей среды и ресурсов (environmental and resource economists) 3 из 4 опрошенных отдали предпочтение «зеленому» росту, в то время как экономисты–экологи с большим перевесом поддержали подход антироста (Carattini, Tavoni, 2016). В более актуальной работе при выборе из четырех теорий (а–рост, антирост, «зеленый» рост и построст) наибольшее число сторонников нашла последняя концепция, а первые три получили примерно равный уровень одобрения (Lehmann, Delbard, Lange, 2022).

 

Критика и утопичность альтернативных концепций экономического роста

 

Рост популярности неортодоксальных концепций экономического роста породил ответную волну критики и скепсиса со стороны ученых–защитников классической теории роста. Прежде всего они указывают на тлетворное влияние застопоривания роста экономики на множество элементов экономической системы, которые, в том числе, обеспечивают социальную стабильность. Чаще всего приводят примеры безработицы и пенсионной системы. Получена масса эмпирических доказательств того, что при падении совокупного выпуска и спроса неизбежно начинает падать занятость в экономике. Сторонники построста предлагают снизить объем рабочего времени и насытить рабочей силой сектора экономики с низкой добавленной стоимостью. Хотя первое предложение едва ли устроит работодателей, особенно коммерческий сектор, т.к. их обяжут платить столько же за меньший объем работы. Вторая мера создаст высокое давление на бюджеты социального обеспечения, из которых будут выплачиваться средства на компенсацию перехода трудящихся на низкопроизводительные рабочие места (Strunz, Schindler, 2018).

Существующие пенсионные системы опираются на экономический рост как компенсатор демографических изменений (в особенности старение населения). Соответственно, застой экономики будет провоцировать все большую нагрузку на занятых или сокращение пенсионного обеспечения. В качестве решения этой проблемы апологеты альтернативных теорий роста предлагают увеличивать пенсионный возраст и развивать системы инвестиционного пенсионного накопления. Однако это устраивает далеко не всех работников, неожиданно узнавших о принудительном переносе их даты выхода на пенсию – недавние пенсионные реформы вызвали агрессивное недовольство общественности во Франции, Испании, России, Великобритании и Нидерландах (Pilipiec, Groot, Pavlova, 2021). При этом величины увеличения пенсионного возраста предполагают долгосрочный рост экономики, т.е. обнуление этих темпов в длительном периоде потребует еще большего сдвига возраста выхода на пенсию.

Вдобавок не утихают дискуссии по поводу надежности ВВП как одного из главных измерителей состояния экономики. Отмечается, что различные альтернативные индикаторы благосостояния имеют свои недостатки и, как правило, трансформируются в композитные индексы, обладая спорными подходами к определению весов каждого из компонентов (Kubiszewski et al., 2013). Не получил широкого практического применения и «зеленый» ВВП, предполагающий вычет экологических издержек из конечной стоимости произведенных благ. Основная причина заключается в трудности денежного подсчета ущерба окружающей среде с учетом явного (зафиксированного) и скрытого (потенциального) урона. Таким образом, критики ВВП пока не могут предложить достойную замену, которая снискала бы поддержку среди ученых и чиновников (Strunz, Schindler, 2018).

Справедливо будет отметить, что все описанные теории в разной степени утопичны. И дело не только в том, что для перехода к новой модели экономического развития потребуется революционная смена экономической действительности и менталитета общества в глобальном масштабе. Более существенно то, что подобные модели могут выстраиваться только в «тепличных» условиях, когда подавляющая часть населения стабильно удовлетворяет все основные потребности. В противном случае (бедность, голод, неудовлетворительные жилищные условия и т.д.) экономический рост, как показывает история, является самым действенным решением. И на алтарь этой цели исправно кладутся социальное равенство, забота об экологии, демократия и т.п. В качестве яркого и актуального примера можно привести реакцию европейских стран на риск оказаться без российского газа – Германия, Австрия и Нидерланды приняли решение расконсервировать угольные ТЭЦ, которые были закрыты в угоду заботе об окружающей среде [1] ,[2].

 

Заключение

 

Таким образом, глобальная экономическая система действительно испытывает множество противоречий. Если оставить в стороне многие частности, то наиболее острая дихотомия наблюдается между настоящим и будущим. При этом к настоящему можно отнести и краткосрочную перспективу, и даже горизонт в 10 лет; будущее, соответственно, охватывает более отдаленные периоды. Переход к любой из описанных концепций неизбежно сулит как минимум неудобствами, а скорее потерей благосостояния для широких масс – сокращение ассортимента благ, повышение их стоимости и падение общего уровня жизни. Равно как и стремление сберечь окружающую среду осложняет производственные процессы, и в случае отсутствия государственной поддержки, увеличивает издержки предпринимателей.

Тем не менее, современные экономики роста с каждым новым глобальным потрясением демонстрируют собственную уязвимость. А безмерная эксплуатация природных ресурсов привела уже к множеству экологических катаклизмов, и, видимо, их частота будет только нарастать. В то же время проблемы социальной несправедливости и имущественного расслоения обостряются с новой силой особенно во времена экономических кризисов. Эти и другие вызовы настойчиво требуют внести изменение в парадигму глобального экономического развития.

Пожалуй, наиболее рациональным выходом из этой ситуации служит градуальная имплементация атрибутов альтернативных теорий экономического роста в современные экономические модели. Эти идеи часто фигурируют в рассуждениях сторонников концепции построста. В отличие от экстремальной версии антироста или радикальных позиций «зеленого» роста большинство постулатов построста вполне вписываются в траектории развития как минимум развитых стран. Экологические (отказ от двигателей внутреннего сгорания в легковых автомобилях к 2035 г. в Европе) и социально–ориентированные инициативы (планы перехода на сокращенную рабочую неделю по всему миру) с отложенным периодом наступления как раз олицетворяют собой постепенную трансформацию модели экономики. Их отложенный старт распределяет во времени негативные эффекты, а государственная поддержка минимизирует ущерб для эконмических агентов. Конечный результат таких инструментов вполне удовлетворяет не только целям устойчивого развития, заботе об экологии, но и в перспективе способен дать толчок экономическому росту.

 

ЛИТЕРАТУРА

 

Adamowicz M. (2022). Green deal, green growth and green economy as a means of support for attaining the sustainable development goals // Sustainability, 14(10), 5901.

Alam M.S., Kabir N. (2013). Economic growth and environmental sustainability: empirical evidence from East and South–East Asia // International Journal of Economics and Finance, 5(2), 86–97.

Blühdorn I. (2017). Post–capitalism, post–growth, post–consumerism? Eco–political hopes beyond sustainability // Global Discourse, 7(1), 42–61.

Carattini S., Tavoni A. (2016). How green are green economists? // Economics Bulletin, 36(4), 2311–2323.

Daly H.E. (1974). The economics of the steady state // The American Economic Review, 64(2), 15–21.

De Angelis E.M., Di Giacomo M., Vannoni D. (2019). Climate change and economic growth: the role of environmental policy stringency // Sustainability, 11(8), 2273.

Döring T., Aigner–Walder B. (2022). The limits to growth–50 years ago and today // Intereconomics, 57(3), 187–191.

Drews S., Savin I., van den Bergh J.C. (2019). Opinion clusters in academic and public debates on growth–vs–environment // Ecological economics, 157, 141–155.

Georgescu–Roegen, N. (1986). The entropy law and the economic process in retrospect // Eastern Economic Journal, 12(1), 3–25.

Harangozo G., Csutora M., Kocsis T. (2018). How big is big enough? Toward a sustainable future by examining alternatives to the conventional economic growth paradigm // Sustainable Development, 26(2), 172–181.

Hein E., Jimenez V. (2022). The macroeconomic implications of zero growth: a post–Keynesian approach // European Journal of Economics and Economic Policies: Intervention, 19(1), 41–60.

Hickel J. (2020). Less is more: How degrowth will save the world. Random House. (https://dl1.cuni.cz/pluginfile.php/1179270/mod_resource/content/1/Jason Hickel – Less is More.pdf).

Hickel J., Kallis G. (2020). Is green growth possible? // New political economy, 25(4), 469–486.

Jackson T. (2019). The post–growth challenge: secular stagnation, inequality and the limits to growth // Ecological economics, 156, 236–246.

Kerschner C. (2010). Economic de–growth vs. steady–state economy // Journal of cleaner production, 18(6), 544–551.

Kubiszewski I. et al. (2013). Beyond GDP: Measuring and achieving global genuine progress // Ecological economics, 93, 57–68.

Lange S. (2019). Beyond a–growth: Sustainable zero growth / In Routledge Handbook of Global Sustainability Governance. Routledge, 322–333.

Lehmann C., Delbard O., Lange S. (2022). Green growth, a–growth or degrowth? Investigating the attitudes of environmental protection specialists at the German Environment Agency // Journal of Cleaner Production, 336, 130306.

Martínez–Alier J. et al. (2010). Sustainable de–growth: Mapping the context, criticisms and future prospects of an emergent paradigm // Ecological economics, 69(9), 1741–1747.

Meadows D.H. et al. (1972). The limits to growth. A report for the Club of Rome's project on the predicament of mankind. New York: Universe Books.

Meissner M. (2019). Against accumulation: lifestyle minimalism, de–growth and the present post–ecological condition // Journal of Cultural Economy, 12(3), 185–200.

Paulson L., Büchs M. (2022). Public acceptance of post–growth: Factors and implications for post–growth strategy // Futures, 143, 103020.

Petschow U. et al. (2020). Social well–being within planetary boundaries. The precautionary post–growth approach. Environmental Research of the Federal Ministry for the Environment, Nature Conservation and Nuclear Safety. (https://www.umweltbundesamt.de/sites/default/files/medien/5750/publikationen/2020_12_14_texte_234–2002_precautionary_post–growth.pdf)

Pilipiec P., Groot W., Pavlova M. (2021). The effect of an increase of the retirement age on the health, well–being, and labor force participation of older workers: a systematic literature review // Journal of Population Ageing, 14(2), 271–315.

Rahman M.M., Saidi K., Mbarek M.B. (2020). Economic growth in South Asia: the role of CO2 emissions, population density and trade openness // Heliyon, 6(5), e03903.

Sandberg M., Klockars K., Wilén K. (2019). Green growth or degrowth? Assessing the normative justifications for environmental sustainability and economic growth through critical social theory // Journal of Cleaner Production, 206, 133–141.

Schulz C., Bailey I. (2014). The green economy and post‐growth regimes: opportunities and challenges for economic geography // Geografiska Annaler: Series B, Human Geography, 96(3), 277–291.

Strunz S., Schindler H. (2018). Identifying barriers toward a post–growth economy – a political economy view // Ecological Economics, 153, 68–77.

Tawiah V., Zakari A., Adedoyin F.F. (2021). Determinants of green growth in developed and developing countries // Environmental Science and Pollution Research, 28(29), 39227–39242.

Tomaselli M. F. et al. (2019). What do Canadians think about economic growth, prosperity and the environment? // Ecological Economics, 161, 41–49.

Trainer T. (2010). De–growth is not enough // The International Journal of inclusive democracy, 6(4), 1–14.

Trainer T. (2011). The radical implications of a zero growth economy // Real–World Economics Review, 57(1), 71–82.

Trainer T. (2012). De–growth: Do you realise what it means? // Futures, 44(6), 590–599.

Trainer T. (2020). De–growth: Some suggestions from the Simpler Way perspective // Ecological Economics, 167, 106436.

Van den Bergh J. (2011). Environment versus growth – a criticism of “degrowth” and a plea for “a–growth” // Ecological economics, 70(5), 881–890.

Van den Bergh J., Kallis G. (2012). Growth, a–growth or degrowth to stay within planetary boundaries? // Journal of Economic Issues, 46(4), 909–920.

Van den Bergh J. (2018). Agrowth instead of anti–and pro–growth: less polarization, more support for sustainability/climate policies // Journal Of Population And Sustainability, 3(1), 53–73.

Vazquez–Brust D.A., Sarkis J. (2012). Green growth: managing the transition to sustainable economies / In Green growth: Managing the transition to a sustainable economy. Springer, Dordrecht, 1–25.

Wang Y., Sun X., Guo X. (2019). Environmental regulation and green productivity growth: Empirical evidence on the Porter Hypothesis from OECD industrial sectors // Energy Policy, 132, 611–619.

Xie Q., Liu J. (2019). Combined nonlinear effects of economic growth and urbanization on CO2 emissions in China: evidence from a panel data partially linear additive model // Energy, 186, 115868.

 


[1] Forbes. Германия и Австрия возродят угольные ТЭЦ из-за проблем с поставками газа из России. (https://www.forbes.ru/biznes/469163-germania-i-avstria-vozrodat-ugol-nye-tec-iz-za-problem-s-postavkami-gaza-iz-rossii)

[2] Bloomberg. Dutch Are Reviving Coal Power Amid Russian Gas Squeeze. (https://www.bloomberg.com/news/articles/2022-06-20/dutch-are-reviving-coal-power-amid-russian-gas-squeeze)

 

 

 

Официальная ссылка на статью:

 

Юревич М.А. Альтернативные концепции экономического роста // «Journal of Economic Regulation», Т. 13, № 3, 2022. С. 18–28.

71
2
Добавить комментарий:
Ваше имя:
Отправить комментарий
Публикации
The paper investigates a set of factors contributing to Russia’s transformation into a new world capital accumulation center in the next two to three decades. The novelty of our approach lies in the fact that we consider the current phase of global geopolitical turbulence through the prism of the capital accumulation cycles theory in order to determine the vector of future development of the world economic system. We dig into the topic by forming a comprehensive picture of Russia’s potential advantages that are quite versatile. Thus, we look into the following phenomena: geographical (ice decline in the Russian Arctic; Russia evolving from a land power into a sea power; natural resources endowment), philosophical (dialectical confrontation of homogeneity and heterogeneity of the world system), historical (syndrome of false contender for the role of a world capital accumulation center; passionarity of the ethnos), political (parade of sovereignties and imperial revanchists, diffusion of the nuclear syndrome, legitimization of the struggle against political and managerial opposition), political economy (cycles of capital accumulation; world capital accumulation center; Russia’s economy joining the world system of capitalism), economic (effectiveness of international economic sanctions; general–purpose technologies; industry cycles; regulatory and technology triads), demographic (demographic curse), cultural (openness of the Russian Civilization to immigrants, its civilizing experience in relation to other peoples, high civilizational absorption), military (latent and active phases of hybrid warfare; hybrid warfare paradox), factors and management effects (autonomous and authoritarian management, hegemon and leader models). This helped us to reconstruct the system of checks and balances formed around the Russian Federation in the hybrid warfare between the West and the Non–West. We deepen the analysis by providing our own interpretation of sea states and land states. The main conclusion of the research is that Russia possesses unique geopolitical advantages that allow it to successfully counteract the Collective West and eventually become a new leader of the world economic system.
В статье рассматривается совокупность факторов, способствующих превращению России в новый мировой центр капитала в перспективе ближайших двух–трех десятилетий. Новизна авторского подхода состоит в нетрадиционном наложении концепции циклов накопления капитала к текущей фазе глобальной геополитической турбулентности с целью определения вектора будущего развития мирохозяйственной системы. Раскрытие темы основано на формировании целостной картины потенциальных преимуществ России совершенно разной природы. В зону внимания попали географические явления (таяние льдов в российской зоне Арктики, превращение России из сухопутной державы в морскую, наделенность природными ресурсами), философские (диалектическое противоборство гомогенности и гетерогенности мировой системы), исторические (синдром ложного претендента на роль мирового центра капитала, пассионарность этноса), политические (парад суверенитетов и имперских реваншистов, диффузия ядерного синдрома, легитимация борьбы с политической и управленческой оппозицией), политэкономические (циклы накопления капитала, мировой центр капитала, вхождение российской экономики в мировую систему капитализма), экономические (эффективность международных экономических санкций, технологии широкого применения, отраслевые циклы, регуляторно–технологические триады), демографические (демографическое проклятье), культурологические (открытость Русской Цивилизации для иммигрантов, ее цивилизаторский опыт в отношении других народов, высокая цивилизационная абсорбция), военные (латентная и активная фазы гибридной войны, парадокс гибридной войны) факторы и управленческие эффекты (автономно–авторитарное управление, модели гегемона и лидера). Это позволило реконструировать сформировавшуюся вокруг Российской Федерации систему сдержек и противовесов в гибридной войне Запад/Не–Запад. Для углубления анализа дана авторская трактовка морских и сухопутных государств. Главный вывод исследования состоит в том, что Россия обладает уникальными геополитическими преимуществами, позволяющими ей успешно противостоять консолидированному Западу и в перспективе стать новым лидером мирохозяйственной системы.
The article is devoted to the disclosure of the concept of the global university market and the rationale for the need to abandon the idea of a world–class university (WCU) the concept is based on. The authors have shown that in 2022, due to increased global geopolitical turbulence, the global university market began to split into local (regional) segments, and the consensus reached in the previous two decades on the criteria for leading universities was finally broken. The paper notes that the confrontation between the West and the East, which worsened in 2022, led to the destruction of the US monopoly in the higher education market and the transformation of a homogeneous university market into a heterogeneous one, for which the WCU concept loses its former meaning. This is largely due to the denial of the former role of global university rankings, which have become completely irrelevant under international sanctions with the accompanying phenomenon of scientific ostracism of individual countries. The authors prove that the system of international university rankings leads to the formation of the effect of false prestige, when the scientific achievements of the United States and Europe are unduly exaggerated, including by imposing false ideologemes and mythologemes regarding progressive organizational models of universities. As an alternative to the WCU, the authors propose a concept of Higher Class University (HCU), which is based on the closest connection of the university with the high–tech sectors of the national economy through its participation in research and production and experimental projects of the country’s leading companies. The article shows that the new concept and the adoption of the construction of a HCU set as the goal of modernizing the system of higher education in Russia leads to revolutionary changes in the organizational model of domestic universities. The authors have considered the most important aspects in the field of personnel policy during the HCUs creation.
Яндекс.Метрика



Loading...